Неточные совпадения
Понеже добродетель есть вершина деяний
человеческих, то исполнение ее ничем не долженствует быть препинаемо. Небреги обычаев и нравов, небреги
закона гражданского и священного, столь святыя в обществе вещи, буде исполнение оных отлучает тебя от добродетели. Не дерзай николи нарушения ее прикрывати робостию благоразумия. Благоденствен без нее будешь во внешности, но блажен николи.
В одном из прежних писем я говорил о способе их действия: тут, как ни знай сердце
человеческое, как ни будь опытен, а трудно действовать по обыкновенным
законам ума и логики там, где нет ключа к миросозерцанию, нравственности и нравам народа, как трудно разговаривать на его языке, не имея грамматики и лексикона.
Вот многочисленная кучка
человеческого семейства, которая ловко убегает от ферулы цивилизации, осмеливаясь жить своим умом, своими уставами, которая упрямо отвергает дружбу, религию и торговлю чужеземцев, смеется над нашими попытками просветить ее и внутренние, произвольные
законы своего муравейника противоставит и естественному, и народному, и всяким европейским правам, и всякой неправде.
Есть
законы мудрые, которые хотя
человеческое счастие устрояют (таковы, например,
законы о повсеместном всех людей продовольствовании), но, по обстоятельствам, не всегда бывают полезны; есть
законы немудрые, которые, ничьего счастья не устрояя, по обстоятельствам бывают, однако ж, благопотребны (примеров сему не привожу: сам знаешь!); и есть, наконец,
законы средние, не очень мудрые, но и не весьма немудрые, такие, которые, не будучи ни полезными, ни бесполезными, бывают, однако ж, благопотребны в смысле наилучшего
человеческой жизни наполнения.
[Ныне доказано, что тела всех вообще начальников подчиняются тем же физиологическим
законам, как и всякое другое
человеческое тело, но не следует забывать, что в 1762 году наука была в младенчестве.
11.
Законы издавать добрые,
человеческому естеству приличные; противоестественных же
законов, а тем паче невнятных и к исполнению неудобных — не публиковать.
Да и сам принуждающий
закон может быть охранением свободы от
человеческого произвола.
Это предполагает одухотворение, побеждающее «мир» и его родовой
закон, просветление тела
человеческого нездешним светом.
И это не может быть иначе, потому что взаимная любовь между людьми есть основной
закон жизни
человеческой.
Но оно есть дело
человеческой свободы, ставшей произволом и решительно противоставшей
закону жизни, необходимости.
Конечно, и эту сторону жизни имеет в виду великий апостол в своем огненном вопле
человеческого бессилия: «В членах моих вижу иной
закон, противоборствующий
закону ума моего и делающий меня пленником
закона греховного, находящегося в членах моих.
Вера есть функция
человеческой свободы, она не принуждает, как принуждают нас
законы природы.
Трансцендентный Бог, многочастно и многообразно открывающийся человеку, заменяется здесь нравственным
законом, соответствующим определенному состоянию греховного
человеческого сознания.
Оккультизм есть лишь особая область знания, качественно отличающегося от веры [Для примера вот одно из многих суждений этого рода: «Тайное знание» подчиняется тем же
законам, как и всякое
человеческое знание.
Но Библия, хотя и содержащая в себе
закон, свободна от морализма и сентиментальности, и воля Божия, когда она сталкивается с голосом
человеческой нравственности, здесь открыто поставляется выше нравственности.
Ибо Бог для него есть трансцендентная норма,
закон, образец, пример, а человек должен обойтись своими
человеческими силами.
Во Христе заключается не только высшая и единственная норма долженствования для человека, но и
закон человеческого бытия, хотя это и раскроется лишь в конце нашего зона, на Страшном Суде.
Он взошел к губернатору, это было при старике Попове, который мне рассказывал, и сказал ему, что эту женщину невозможно сечь, что это прямо противно
закону; губернатор вскочил с своего места и, бешеный от злобы, бросился на исправника с поднятым кулаком: «Я вас сейчас велю арестовать, я вас отдам под суд, вы — изменник!» Исправник был арестован и подал в отставку; душевно жалею, что не знаю его фамилии, да будут ему прощены его прежние грехи за эту минуту — скажу просто, геройства, с такими разбойниками вовсе была не шутка показать
человеческое чувство.
— Экой ты какой! Разве супротив
закона можно идти? Конечно, все дело рук
человеческих. Ну, вместо тридцати ударов мы назначим эдак пяточек.
Обычно романтизм считают восстанием природы вообще,
человеческой природы с ее страстями и эмоциями против разума, против нормы и
закона, против вечных и общеобязательных начал цивилизации и
человеческого общежития.
В христологии его главное место занимает учение о кенозисе, о самоуничижении Христа и подчинении его
законам человеческого существования.
— Это бога не касаемо, чиновники, это —
человеческое! Чиновник суть законоед, он
законы жрет.
Ей казалось, что Агриппина Филипьевна нарочно отбивает у нее жильца, тогда как по всем
человеческим и божеским
законам он принадлежал ей одной.
— Перестаньте, — сказал тот, поднимая Дарью Сергевну. — Что это вы? Я по-человеческому — со всяким то же может случиться. Со мной бы случилось, разве Марко Данилыч не приехал бы ко мне?.. Сказано: «Друг друга тяготы носи́те и тем исполните
закон Христов».
Есть великий
закон, думаю я, одинаковый как для неодушевленных предметов, так и для всей огромной, многомиллионной и многолетней
человеческой жизни: сила действия равна силе противодействия.
Вся
человеческая энергия направлена вовне, на создание несовершенной, дурной множественности, на поддержание прогресса, закрепляющего
закон тления, а не внутрь, не в глубь вечности, не на победу над смертью и завоевание всеобщей, полной и вечной жизни.
Еретический рационализм признает Христа или только Богом, или только человеком, но не постигает тайны Богочеловека, тайны совершенного соединения природы божеской с природой
человеческой; он признает в Христе одну лишь волю и не постигает совершенного соединения в Христе двух воль, претворения воли
человеческой в волю Бога; он готов признать Троичность Божества, но так, чтобы не нарушить
закона тождества и противоречия, так, что «один» и «три» в разное время о разном говорят.
В природном порядке, в жизни
человеческого рода все подчинено
закону тления; каждое поколение съедается поколением последующим, унавоживает своими трупами почву для цветения молодой жизни; каждое
человеческое лицо превращается в средство для новых
человеческих лиц, которых ждет та же участь; каждое лицо рождает будущее и умирает в акте рождения, распадается в плохой бесконечности.
Мы еще очень мало знаем
человеческий организм и управляющие им
законы.
Царь и
закон — также недоступны
человеческому суду, а если порой при некоторых применениях
закона сердце поворачивается в груди от жалости и сострадания, — это стихийное несчастие, не подлежащее никаким обобщениям.
Как жалок, напротив, кто не умеет и боится быть с собою, кто бежит от самого себя и всюду ищет общества, чуждого ума и духа…» Подумаешь, мыслитель какой-нибудь открывает новые
законы строения мира или бытия
человеческого, а то просто влюбленный!
Этика
закона не спасает, а губит
человеческие души.
Нужно признать аксиомой, что
закон бессилен изменить
человеческую природу и не может разрешить никакой индивидуальной нравственной задачи.
Этика
закона разом и в высшей степени человечна, приспособлена к
человеческим нуждам и потребностям, к
человеческому уровню, и в высшей степени бесчеловечна, беспощадна к
человеческой личности, к ее индивидуальной судьбе и к ее интимной жизни.
И с этим номинализмом и законничеством связаны величайшие несчастья
человеческой жизни, калечащие жизнь личности во имя бессодержательных форм, во имя отвлеченных
законов, во имя слов, из которых ушло всякое реальное содержание.
Это свойство этики
закона остается в силе и тогда, когда она становится философской и идеалистической и провозглашает принцип самоценности
человеческой личности.
Этика
закона, как этика греха, узнается потому, что она знает отвлеченное добро, отвлеченную норму добра, но не знает человека,
человеческой личности, неповторимой индивидуальности и ее интимной внутренней жизни.
Фарисейство есть настолько глубокий и устойчивый элемент
человеческой природы, обращенной к
закону, что оно по-своему понимает христианство и деформирует его.
И нужно сказать, что не всегда свобода человека, свобода
человеческого лица защищена в порядке благодати, она часто защищается в порядке
закона.
Живая
человеческая личность насилуется и
законом, и насильственной благодатью.
Этика в глубоком смысле слова должна быть учением о пробуждении
человеческого духа, а не сознания, творческой духовной силы, а не
закона и нормы.
Под властью
закона живет
человеческое общество, строит свои царства и цивилизации.
И в этом источник бессилия
закона изменить
человеческую природу.
Кантовская этика
закона противополагает себя принципу эвдемонизма, счастья как цели
человеческой жизни, но под счастьем и эвдемонизм понимает отвлеченную норму добра и совсем не интересуется счастьем живой неповторимой индивидуальной
человеческой личности.
И вот этот фантастический мир, живущий по своему
закону и не желающий знать
закона Божьего, есть создание
человеческой похоти, эгоцентрических страстей, в которых человек теряет свою свободу и образ Божий.
Человеческое общество обречено жить не только под
законом нравственным, но и под
законом государственным, не только под
законом, предложенным
человеческой воле как долг, но и под
законом, принуждающим себя выполнить.
И
человеческая личность есть верховная ценность не потому, что она является носителем общеобязательного нравственного
закона, как у Канта, а именно потому, что она есть Божья идея и Божий образ, носитель божественного начала жизни.
Правда, в государстве обнаруживается не только
закон, но и
человеческое творчество.
Например, чудо совсем не означает нарушения каких-либо
законов природы, это есть явление смысла в
человеческой жизни, обнаруживающееся в природной среде, подчиненной частичным
законам.
С одной стороны, преступление есть осуществление или, лучше сказать, проявление злой
человеческой воли. С другой стороны, злая воля есть тот всемогущий рычаг, который до тех пор двигает человеком, покуда не заставит его совершить что-либо в ущерб высшей идее правды и справедливости, положенной в основание пятнадцати томов Свода
законов Российской империи.